Май 1986 года был обманчиво спокоен. Страна только отгремела первомайскими демонстрациями, в городах еще не смолкли праздничные салюты, а над Чернобылем уже встал невидимый, но смертоносный призрак. Правда еще не пробилась сквозь официальные сводки. Но время неумолимо отсчитывало последние часы до того момента, когда пятерым молодым сотрудникам вневедомственной охраны УВД Могилева предстояло услышать приказ, изменивший их жизни.
Среди тех, кто получил вызов в УВД Могилева, был и Николай Барлюгов — милиционер-водитель отдела вневедомственной охраны при отделе внутренних дел Центрального райисполкома. Разговор занял минуту: «Едете в командировку в тридцатикилометровую зону».
Уже 16 мая 1986 года первый сводный отряд — ровно сто человек — выдвинулся в точку, расположенную в десяти километрах от Хойников.
— Разместили нас в небольшом административном здании на мехдворе, — вспоминает Николай Николаевич. — Спали в бывшей столовой. Ни туалета, ни воды, ни электричества.
Они были первыми. А значит, имели право на ошибку. Но цена этих ошибок оказалась слишком высока. Сегодня, оглядываясь на прожитое, Николай Николаевич произносит слова, от которых стынет кровь: «Мы не знали, что в те дни все еще висело на волоске. Реактор еще не был заглушен».
Стрелка дозиметра не просто показывала опасность — она зашкаливала, замирая на красной штриховке, будто предупреждая: дальше смерти не существует. Но они шли дальше.
По словам ветерана, они охраняли брошенные дома и имущество от мародеров, которые уже рыскали по зоне, чуя легкую добычу. Приезжали и сами бывшие жильцы — седые старики, отказывавшиеся верить, что порог собственного дома теперь смертелен. Их не пропускали. Это было жестоко, но иначе — губительно.
Каждые сутки — на пост. Каждые сутки — в респираторах. А когда их снимали, ткань оказывалась рыжей. Это была не краска. Это сама земля, пропитанная радионуклидами, поднималась пылью, оседала на лицах, въедалась в легкие тех, кто пришёл спасать то, что ещё можно было спасти.
Николаю Барлюгову достался «сухой» период — он не застал в зоне ни одного дождя. В той ситуации это было черным везением: дождь тогда нес не воду, а смерть. Но сухость означала другое — пыль, которая не оседала, которая была повсюду, от которой невозможно было укрыться.
Ликвидаторы часто помогали «ликвидирующимся» — так официально называли эвакуированных жителей. Грузили вещи, вывозили скот, пытались сохранить то, что ещё хранило тепло человеческих рук. Но самые страшные картины, навсегда врезавшиеся в память ветерана, выглядели иначе.
— Сначала дома пробовали мыть. Но уже на следующий день радиация снова зашкаливала, — рассказывает он.
И тогда на глазах молодых милиционеров дома просто закапывали. Только что стоявшее жилье, чьи-то срубы, сады, судьбы — все уходило под ковш бульдозера в братскую могилу.
В таких условиях люди либо ломались, либо становились родными навсегда. С молодым товарищем Сергеем Клепчей Николай поехал в командировку вместе. Вместе они вздрагивали от воя собак и бешеного танца стрелки дозиметра. Вместе делили последний сухой паёк и рыжие респираторы. А потом — вместе продолжали службу, уже за пределами зоны, но с общим навсегда грузом пережитого.
Годы пролетели незаметно, оставляя лишь седину и память. Николай Барлюгов ушел на заслуженный отдых в 2003 году. Но с охраной расстаться не смог. Та черта — «быть охрановцем» — въелась в него покрепче радиации.
По сегодняшний день он трудится в Ленинском отделе охраны, но уже в гражданской должности — водителя. Потому что для ветерана, прошедшего Чернобыль, слова «на покой» не существует. Остается только одно слово — долг.
Фото МОУДО
